Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Вытряхивайся из шубы!

– Неужели не дал денег управляющий?

– Перстни сымай!

– Берите, душегубы! Подавитесь! Будьте вы прокляты!

– Потише, господин хороший! Не гневай нас! Мы ить отпущаем тебя с богом.

– Господи! – рухнул на колени Шереметьев.

– Одурел от радости.

– Перстни стоятельны. Тыщи три за них возьмем, – произнес разбойник с пистолем.

Юнец с тряпкой на лице показал четыре пальца.

– Немой, немтырь, но не глухой! – догадался Шереметьев, показывая разбойникам пять пальцев.

– За уграбленные не дадут и двух тыщ! – рассмеялся низкорослый старикашка, которого раньше вроде бы не было.

Однако Шереметьев понял, что именно он голова шайки. Лик предводителя был накрыт… Соболью шубу поднесли ему. Перстни упрятал у себя он.

– Для чего тебе такое богатство, старик? – сокрушенно покачал головой Шереметьев.

– Оружие нам даром никто не поставит, – уклончиво ответил дед-разбойник. – Да и мы умеем насладиться!

Разбойники вскинулись на коней и, гикнув, поскакали по насту в морозлые уремы Марьиной рощи. Шереметьев, спотыкаясь и падая, побежал в другую сторону.

Дьяк Разбойного приказа Артамонов слушал Шереметьева вроде бы не очень внимательно, вертел головой, тер ладонью болевшую поясницу, кряхтел.

– Ты мне их приметы изобрази, особенности. Все слова их в точности перескажи.

– Нет у них особенностей. Обыкновенные мужики. Четыре балды.

– Так уж и обыкновенные! Давай снова все рассказывай. И подробнее!

Шереметьев пересказал с мельчайшими рисунками и словами. Дьяк помолчал и вновь потребовал:

– Еще раз, до соломинки! До пылинки!

– Ты издеваешься надо мной! Я отдам еще пять тысяч, но отстань от меня. Отхлынь!

– На Руси все продажно, окромя сыска, – помрачнел Артамонов.

– Что тебе от меня потребно?

– Повтори, как выглядел по одежде юнец с тряпкой на харе. Как они про сундук князя Голицына говорили… Юнец меня интересует более всего!

– Да не он главарь шайки! Атаман у них старикашка. Лысый маштак. Безбородый! В луковом полушубке.

– А юнец какой?

– Так у него же тряпка была на лице…

– А одежда? А шея? А руки?

– Одежду не помню, не заметил. Шея длинная, тонкая. Руки белые, девичьи. На левом мизинце белая полоска от ранки давнишней.

– Ну вот, Шереметьев: теперь мы знаем весьма много о ворах. Более, чем они полагают.

– Что же мы знаем, дьяк?

– В землянке я уже побывал. Привез немецкую чернильницу и перо гусиное. Огарок свечи. Все это разбойники бросили зря. Глянь, Шереметьев, на перо! Редчайшее перышко. Оно подкрашено розовой краской. У нас в Москве гусей не красят – приволье. С чужой, соседской гоготкой, не спутаешь. А вот в Заречье стаи птиц сиих велики и многочисленны. Воруют гусей там часто. Посему и красят хозяева своих пернатых в розовый цвет. Перо сие от заречного гусака! Кто ж это у нас торгует, Шереметьев, писчим пером из купцов Заречья? Надобно выяснить. И бумага редкая, на которой ты записку выводил своей дрожащей кистью. Бумагу дали они, разбойники?

– Они, отрок с тряпкой на лице.

– Не уйдет он от нас, Шереметьев! Юнец в Москве живет!

– Почему так полагаешь, дьяк?

– Да потому, что он рожу прикрыл! Голос не выказывал! Про сундук Голицына он, скорей всего, и узнал первым. А дружки его – залетные птицы. Они ведь даже рыла свои от тебя не прятали, кроме старика и юнца. Значит, пришли в Москву не надолго, скоро улетят. Не боятся, что ты их встренешь. И голова шайки – не московитянин. Он про оружие лепетал… Значит, с Дона… Собирается в Запорожье с Тарасом Трясилой. Но мы схватим юнца, вздернем на дыбу. Косточками похрустим. И о других выведаем! Всех найдем! Хе-хе!

«И вправду ведь найдет, дьявол. Вздернет одного-двух на дыбу. А другие из шайки меня прикончат. Или пустят красного петуха…»

– Заезжай через недельку. Прислал бы управляющего своего… Я бы его попытал легонько на дыбе. Кто знает? Может, он связан с ними?

– Нет! Управляющего я тебе не дам! – Артамонов проводил Шереметьева из пытошной и звякнул медным колокольцем. Потайная дверь за очагом отворилась бесшумно, из мглы подземелья вырос подьячий. Он подобострастно склонил голову.

– Пошто глядишь мне в рот, будто в дверь, из которой выходят божьи истины?

– Буду теперича глядеть вам в ухо!

– Значит, будешь смотреть в дырь, куда проваливаются обычно твои глупости.

– Фальшивые копейки, которые в Дании чеканили, я раскрыл.

– Сие было, Аверя, пятнадцать лет тому назад. Ты давно жрешь дармовой хлеб. Ничего не делаешь, а плату требуешь. Где пропадал вчера весь день?

– За Меркульевым следил. С доносчиками в кабаках встречался.

– Весной, как лед тронется, пошлю тебя на Яик.

– Там же у нас есть дозорщик.

– Есть, но он замолчал. Принял дело от отца. Пробился в писаря. Поди, решил изменить нам? Как ты мыслишь, Аверя?

– Отец у него был хорошим дозорщиком. Я просматривал его сказки.

– Я боюсь, что писарь переметнулся. Надобно его проверить. Грибов у нас, скорее всего, погиб. Мы потеряли связь. Доном и Запорожьем занимаемся много. А Яик вот провалили. Царь нами недоволен, выговорил.

– Хорошо быть царем…

– Ладно, Аверя. Присмотри за Мотькой, которая перешивает краденое тряпье. Должны появиться собольи шапки и воротники.

– Из шубы Шереметьева?

– Ты немножко сообразителен.

– У меня хороший учитель.

Артамонов растянул губы в подобие улыбки, но глаза его были мертвыми.

– Сходи в торговый ряд. Найди лавчонку, где продают розовые писчие перья. Выспроси, кто их покупает. У торгашей цепкий глаз. Сбегай к немцу, который привез бумагу гладкую. Она дорогая, не каждый на нее раскошелится. Перстни с камнями у еврея-скупщика я сам осмотрю. От тебя он утаит темный товар. Ясно?

– Как не понять?

– А почему, Аверя, молчат у нас астраханцы?

– Не ведаю. Правда, прислал намедни стряпчий пулю, которой якобы убит дьяк Тулупов.

– Что же ты не известил меня, балда? Где пуля?

– Так я ее выбросил…

– Как это выбросил? Куда выкинул? Я с тебя шкуру сниму! – вскочил Артамонов, хватая за грудки подьячего.

– Чего кричать? Бросил пульку в очаг. Там она и валяется где-то. Мы же третий день огонь не жжем.

Артамонов подбежал к очагу, начал рыться в золе, нашел пулю.

– Плесни водичкой, я вымою руки, – все еще волновался дьяк.

Аверя снял с полки помятый медный рукомойник, налил в него из бочки воды. Вода воняла тиной, давно не меняли.

«Что это у дьяка руки трясутся? Не этой пулей убит Тулупов в Астрахани. Пуля не сплющена даже, целехонька. Не та пуля?» – вздохнул он, поливая воду на большие узловатые руки хозяина сыскного приказа.

– Почему не та?

– Не изуродована. Не стреляна.

– А я, Аверя, извлек пули из пистолей Меркульева и Хорунжего, когда они были на приеме у государя. С оружием мы их не пустили в царские палаты. В общем, подменил я им заряды. И знаешь – любопытно! У Меркульева пули обыкновенные, свинцовые. Пистоль сделан в Гамбурге. А у Хорунжего пулька медная, а свинцом токмо оплавлена. И размер особый. Она меньше, тоньше. Но убойнее, пробьет грудной панцирь. Такая пуля не расплющится, когда ударится и в камень.

– Впервой слышу про медные пули.

– И я раньше таких не видел. Излажен пистоль кузнецом с Яика. И во всем божьем мире есть всего два таких